ПЕРЕЧИТЫВАЯ КЛАССИКА

В конце шестидесятых годов девятнадцатого столетия увидела свет эпопея Льва Толстого «Война и мир», где автор, отрицая мифы, пытался восстановить истинный ход событий. В первой редакции романа Болконский накануне Бородинской битвы говорит Пьеру:
«Цель войны – убийство, орудия войны – шпионство, измена и поощрение её, разорение жителей, ограбление их или воровство для продовольствия армии; обман и ложь, называемые военными хитростями; нравы военного сословия – отсутствие свободы, то есть дисциплина, праздность, невежество, жестокость, разврат, пьянство».
Не зря же один из персонажей романа «знал по собственному опыту, что, рассказывая военные происшествия, всегда врут».
Допустим, так оно и есть, но придать войне смысл можно только с помощью вранья. Иначе станет обидно за державу. Однако граф беспощаден. История, совершенно справедливо заключает он, не соответствует описываемым событиям, поскольку основывается на ложных донесениях.
Логика графа безжалостна: если все донесения хотя бы наполовину лживы, то любой военачальник, будь он семи пядей во лбу, командует химерами и живёт в фантастическом мире.
«Не только гения и каких-нибудь качеств особенных не нужно хорошему полководцу, - утверждает Толстой, - но, напротив, ему нужно отсутствие самых лучших, высших, человеческих качеств – любви, поэзии, нежности, философского пытливого сомнения».
А в первой редакции романа – ещё круче:
«Чтобы быть полководцем, нужно быть ничтожеством».
По мнению графа, любая попытка умышленно повлиять на происходящее обречена изначально:
«Только одна бессознательная деятельность приносит плоды, и человек, играющий роль в историческом событии, никогда не понимает его значения. Ежели он попытается понять его, он поражается бесплодностью».
И, разумеется, в первую очередь бесплодностью поражаются адепты воинского искусства. Уж лучше невежество в чистом виде:
«Русский самоуверен потому, что он ничего не знает и знать не хочет, потому что не верит, что можно было вполне знать что-нибудь. Немец самоуверен хуже всех, и твёрже всех, и противней всех, потому что он воображает, что знает истину, науку, которую он сам выдумал, но которая для него есть абсолютная истина».
Идеи романа непедагогичны и разрушительны (причём для любого государства, в том числе и советского); с другой стороны, автор – «матёрый человечище» и «зеркало русской революции». Но Толстой и сам не скрывал своей неприязни к любой официальной идеологии, в то время как педагогика до сих пор находится на содержании у государства. Вот школьные работники и превратили Льва Толстого самого в миф.
«Вспоминая теперь всё то зло, которое я делал, испытал и видел вследствие вражды народов, мне стало ясно, что причиной всего был грубый обман, называемый патриотизмом и любовью к отечеству».
Станислав Владимирович Логинов в нашумевшей статье «Графы и графоманы» упрекает Толстого в неряшливой стилистике. Граф и сам признавал, что повествования его весьма корявы.

(Вот несколько примеров из Льва Николаевича Толстого («Анна Каренина»):
1). «Он не сумел приготовить свое лицо к тому положению, в которое он становился перед женой…»
2). «…и, вдоволь забрав воздуха в свой широкий грудной ящик, привычным бодрым шагом вывернутых ног, так легко носивших его полное тело, подошёл к окну».
3). «Если прикажете, ваше сиятельство, отдельный кабинет сейчас опростается: князь Голицын с дамой!»
4). «Уехал! Но чем же кончил он c нею? Неужели он видает её?»).

Жутковата и сама концепция произведения, совершенно естественно проистекающая из вышеприведённых посылок:
«Для истории признание свободы людей как силы, могущей влиять на исторические события, есть то же, что для астрономии признание свободной силы движения небесных тел».
Немудрено, что автор сплошь и рядом оказывается по ту сторону того, что мы, в силу косности, привыкли именовать добром и злом:
«Про деятельность Александра или Наполеона нельзя сказать, чтобы она была полезна или вредна, ибо мы не можем сказать, для чего она полезна и для чего вредна».
На место имен русского императора и французского диктатора можно произвольно ставить имена любых современных политических деятелей.
Можно принимать концепцию Толстого, можно не принимать, но в последовательности графу отказать трудно.